Виктор Федорович ТОЛКАЧЕВ – журналист, писатель, кинодокументалист, путешественник, Почётный гражданин города Нарьян-Мара.
Родился 8 августа 1937 г. в Донбассе (г. Коммунарск); окончил в 1955 г. машиностроительный техникум в Луганске. Работая инженером и нач. техбюро кузнечного цеха на танкостроительном з-де в Харькове, окончил Украинский заочный политехнический институт.
В 1966 г. уехал на Крайний Север, сказав себе: «Хочу увидеть землю, на которой живу и, если получится, рассказать».
Работая кочевым киномехаником Карской агиткультгруппы у оленеводов Большеземельской тундры, стал писать; С 1967 по 1975 гг. — литсотрудник ненецкой окружной газеты «Няръяна вындер»; в 1971-1973 поработал радиометеорологом полярной станции «Колгуев Северный». В 1974 г. окончил заочное отделение факультета журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова. 1975-1979 — собственный корреспондент областной газеты «Правда Севера» по Ненецкому округу; 1980-1983 — ст. инженер Нарьян-Марской нефтегазоразведочной экспедиции; 1984-1990 — корреспондент Ненецкой редакции радиовещания; 1990-1993 — народный депутат Архангельского областного Совета и заместитель редактора газеты «Волна»; 1994-1996 — собственный корреспондент журнала «Северные просторы» по Крайнему Северу; 1997-2000 — главный редактор киностудии «Летопись Приморья» Архангельского облкиноцентра. 2001-2013 — профессор кафедры журналистики САФУ. Заслуженный работник культуры РФ (1998); Член Союза писателей России (1999). Лауреат премии Архангельского комсомола (1984), премии им. А. Гайдара (1990), Всероссийской литературной премии им. Ф. Абрамова (2000); автор около 20 книг, кино- и телефильмов о Севере.
Два рассказа из книги В. Ф. Толкачева «Облака любви» (Архангельск, 2017 г.)
МЕДВЕДЬ ПОЖАЛОВАЛ
Сегодня к нам пожаловали гости: Тоня, жена штурмана, с мальчиками-близнецами, почти ровесниками Кати.
Катушка сразу повеселела – мальчики! Амгушка тоже радуется – прыгает, крутится, повизгивает.
Познакомились. Один, посмелее, показывая на собачку, спрашивает:
— А её как зовут?
— Амгэ Толкачева! – с вызовом отвечает Катя.
— Почему такая фамилия у собаки?
— А потому, что я Толкачева, и мама с папой – тоже Толкачевы!
Дал им санки, взял фотоаппарат, и мы отправились «бушевать» к морю. На самом деле – на метеосрок. И пока я измерял градусы, пробу брал, они взобрались на огромный торос – позируют. Катушка стоит впереди мальчишек, над самым обрывом – бесстрашный лидер.
— Папочка, снимай! – кричит оттуда.
Молю про себя: господи помилуй, сними их оттуда как-нибудь!
Щёлкаю затвором.
— Не двигайтесь! – кричу. – Я сейчас поднимусь!
Но мальчишки скатываются с тороса. А Тоня и вернувшаяся Катя бегут к ним по берегу. Кувыркаются в снегу с весёлыми криками. Наконец, женская половина группы тащит наверх санки с уставшими мальчишками.
Все поднимаемся к станции.
Дети снова на сугробе. Снег для нас сегодня – друг, снежок-дружок. Как-то ухитряюсь установить фотоаппарат, включить таймер и тоже, как мальчишка, бегу присоединиться ко всем – для «снежного» портрета.
Давно не видел Катушку такой весёлой, задорной, искристой, энергичной – вот что значит, мальчики! Они пробуждают в девочке женское начало… Мы у крыльца.
Выглядывает Галя-повар и приглашает Тоню в дом чай пить. Дети остаются резвиться. Я отправляюсь на метеоплощадку.
Снял показания, в служебке привычно заполнил КМ-1, вышел на связь, отстучал на ключе погодную шифровку и выключил передатчик.
Стало тихо. Но тишина показалась тревожной.
Выглянул на крыльцо – нет ни дочки, ни мальчишек. Заглянул за «моторку», пробежал к газогенераторной – никого. Где они? Оглядел по сторонам тундру – всё бело. Сердце нехорошо заныло.
Я на станцию – тревога! Тоня – к телефону, звонить в часть:
— Ваня, мальчики дома? Нет? Да ушли куда-то. Выгляни на улицу…
Паша протянул мне бинокль. Я оделся и на площадку – оттуда обзор лучше. Медленно обшариваю пространство от дома – до части, от дома – до моря, от дома – до горизонта. Цепляюсь глазом за каждую черновинку, вглядываюсь, всматриваюсь. И вдруг, далеко-далеко замечаю серые комочки, фигурки, которые движутся.
Они!
На лыжи – и к ним!
Не помню, сколько минут отмахивал я пространство между нами, сколько кричал, надрывая глотку, как терзал себя от мысли, что прозевал их и что могло случиться… Но скоро увидел, что они навстречу идут.
И вот, я уже обхватываю, обнимаю их, забываю даже отругать, накричать, как бывало часто. Рад, что все живы-здоровы, счастлив просто!
Мы возвращаемся. Станция всё ближе. Я медленно скольжу по насту, тащу за руки мальчишек; потом присаживаюсь, и Катушка взбирается на спину, обнимая меня за шею.
— Папочка, а мы медведя видели, – тихо шепчет она мне.
— Испугались? – машинально спрашиваю я, холодея при мысли о том, чем могла бы закончиться их встреча.
— Да, – тихо отвечает. – Но я сказала мальчикам: все идем домой!
— Ах ты, умница моя! – пытаюсь её поцеловать и теряю равновесие.
Мы зарываемся в снег и хохочем; мальчишки прыгают на нас:
— Куча мала! Куча мала!
Возвращается то счастливое настроение, с которого начиналось утро. Мы уже подходим к дому. И тут мальчиков встречает разгневанная мама:
— Ну-ка, домой! Никогда больше не буду брать вас в гости! Ишь, что удумали! Переживай из-за вас, и людям хлопоты…
Они ушли к себе в часть. Уставшая Катушка на ходу засыпает. Несу её на руках в комнату, раздеваю, укладываю в кроватку, спрашиваю:
— Ты зачем, всё-таки, повела в тундру мальчиков?
— Как за чем – за бурками.
— За какими бурками?
— Как у меня. Тётя Тоня хвалила их, спрашивала, где продавают или делают? Где-где – из тундры папа привёз. А она говорит, хорошо бы такие и мальчикам. Вот я сказала им: идём за бурками! Они и пошли… Если бы не тот медведь…
Язык её уже заплетался, она засыпала, и скоро уснула.
К вечеру тот медведь к нам и пожаловал.
Наверное, именно весной, когда неистовые северо-восточные ветры нагонят колотые, как кусковой сахар, белые льды, а свирепые морозы закуют-закутают беспокойное море Баренца в белые торосистые поля до самого горизонта, со стороны Новой Земли и приходят сюда белые медведи. И хотя эти путешествия не всегда заканчиваются для них благополучно, что-то неодолимо тянет их сюда.
То ли нерпа кочует в это время к берегам острова, то ли им хочется отведать оленины – в апреле у важенок появляются первые телята, то ли ещё что? Не зря, ведь, даже ручей Косой, огибающий метеостанцию, прозвали Медвежьим.
И хотя уже несколько дней море забито самым что ни на есть «медвежьим» льдом, и белого гостя просто нужно было ожидать, всех нас застал врасплох ошеломляющий крик:
— Медведь! Медведь!
Раздался визг, захлопали двери. И тут я увидел его из окна своей комнаты: он подходил к метеоплощадке…
— Валенки, валенки где?! – кричит Паша своей жене.
Забыв о шапках и полушубках, мы все вытолкались на крыльцо.
Подсвеченный золотистым вечерним солнцем, зверь был жутко красив. Он двигался медленно, спокойно, деловито, с каким-то неуклюжим изяществом. Плавно перемещаясь, огромный и ладный, он легко перемахнул металлическую ограду метеоплощадки. Тронул, походя, флюгерную мачту. Забавно вытянув шею, заглянул в осадкомерное ведро…
— Какой кадр! Какой кадр! Просила ведь зарядить фотоаппарат! – корит теперь Валя своего мужа-начальника.
Как всегда в таких случаях, и мой ФЭД оказался не готов.
А медведь подходит к гелиографу – что-то в нём привлекло нашего непрошеного гостя… Может, хрустальная линза, собирающая солнце в один луч? Потянувшись к этой шаровой льдинке, медведь поднимается на задние лапы, и сразу становится огромным и могучим.
Не знаю, увидел ли он своё перевёрнутое отражение в гелиографе, не ведаю, что он чувствовал, но нам стало страшно.
В сознании колотится: если он сейчас двинется сюда – что будем делать? Закроем дверь? Да он вышибет её лапой, как и все другие потом!..
И что дальше?
А зверь, не обнаруживая больше ничего любопытного и опасного, движется по площадке дальше. Будто досадуя на что-то, ударом лапы сминает осадкомерное ведро и вдруг замирает, уставив на нас острую морду с чёрной точкой носа. Рассматривает… Повисла жуткая тишина.
Паша вспоминает о карабине и бросается в служебку. Я за ним. Лихорадочно справившись с замком, он выхватывает из сейфа положенный нам по статусу ствол с оптическим прицелом, обойму с патронами. Долго возится с ней:
— Не могу зарядить!
Руки его трясутся. Пытаюсь взять у него оружие, так как в армии из карабина Симонова стрелял. Но разве может мужик, в такую минуту, отдать кому-то ствол, да ещё с такой оптикой?
Наконец, он справился с обоймой, и мы выскочили на крыльцо. Он, очкарик, приник к прикладу щекой, целится своими линзами…
Зверь уже почуял опасность. Скосив на нас морду, он в два прыжка преодолел и площадку, и ограду. На секунду скрылся за «моторкой» и вновь появился на виду.
Тут и грянул выстрел. Пуля из ствола с оптическим прицелом с визгом врезалась в снег, метрах в пятнадцати от нас. Медведь глянул туда, мотнул головой, прибавил ходу и плавно-плавно пошёл, поплыл, полетел в воздухе к спасительному берегу…
ЧИТАЕМ ХОРОШИЕ КНИГИ
Заметелила, заморозила зима. Облака, что в тёплое и солнечное время года дарят тундре дожди, влагу – жизнь мхам, травам, цветам и карликовым деревьям, сейчас заваливают её снегами.
Ветра утюжат тундру, наметая сугробы.
Но снега не хоронят, а сберегают – хранят замёрзшую и замершую жизнь до новой весны, до пробуждения, до воскресения.
На станции сразу всё стало сложнее: условия труда, быт, хозяйство. Хотя бы – баню натопить… Ручей замёрз и заметён – как добывать воду? Режем снег ножовкой или двуручной пилой – так он утрамбован ветрами! – и в дом, в бочку, чтобы растаял. Это вода пресная, её пить практически невозможно… Но, мы ведь дважды в день ходим к морю брать пробы. Приносим пару дополнительных бутылок морской воды – булькаем их в бочку, и уже можно пить.
Любопытная Катушка тут, как тут:
— Папа, а кто море посолил? Что ли, небо плакало?..
В нашей столовой всегда холодно. К обеду Галя приготовит жирные наваристые щи и подаёт горячие; пока едим, хоть и стараемся есть побыстрее, по краям тарелки, всё равно, застывают.
В комнатах теплее: батарея греет, стены одеялами завешены, сами тепло одеты. Когда «моторка» хорошо работает, напряжения хватает не только на передатчик и свет, даже нагреватель включить можно.
А Катушка всё время размышляет:
— Мама, а в Москве есть моторка?
— Нет.
— А как же там свет зажигают?..
Мама пытается объяснить, но Катушка продолжает:
— А как там маячники свет получают?
— Там нет маячников.
Катя с недоверием покачивает головой – «как это, нет маячников?»
Подруг не стало, и Катя не расстаётся с мамой. Но спит одна, укрытая и закутанная, в платочке и теплых носочках. Только носик выглядывает. Засыпает не скоро – слушает наши чтения по вечерам и о чём-то долго шепчет… Первой книгой, которую мы читали сообща, была «Калевала»:
…Вековечный Вяйнямёйнен
в чреве матери носился,
тридцать лет скитаясь в море,
столько же и зим метаясь
по морским просторам ясным,
по морским волнам туманным…
Читаю не громко, но с выражением и распевом – о том, как выбрался он из лона матери и ещё тридцать лет плавал и скитался в море, а затем:
…Выбрался герой, поднялся,
встал, чтоб солнцем восхищаться,
чтоб луною любоваться,
чтоб с Медведицей встречаться,
наблюдать на небе звёзды.
Так рожден был Вяйнямёйнен…
И вдруг слышим всхлипы.
— Что такое, Катя? – спрашивает мама.
Молчит и плачет.
— Катушонок, да что с тобой? – повышаю я голос.
— Что ли, не понимаешь, как больно маме так долго ребёночка носить, а родить мужчину? У меня даже ножки заплакали…
Так в наш мир раздумчиво и проникновенно входят герои великого карело-финского эпоса: дочь воздуха, воды хозяйка, волшебница Ильматар; её сын, мудрый Вяйнямёйнен, вековечный заклинатель, создатель лодки и кантеле; могучий богатырь Лемминкяйнен и весёлый, сметливый и удачливый Ильмаринен. Это они, все вместе, отбирают у злобной старухи Лоухи волшебную мельницу Сампо – символ счастья, изобилия и достатка, которая может смолоть и сделать всё на свете.
— Даже на Колгуеве? – встрепенулась Катушка.
— Ну, конечно.
— И мороженое?
— Сколько угодно, и до самого лета – пока есть снег!..
Месяца два читали мы вслух «Былое и думы» Александра Герцена. И впервые в жизни, в полной мере ощутили богатство внутреннего мира автора, мощь человеческого достоинства и духа. И всё выражено, вылеплено, выплавлено великолепным русским литературным языком.
Душевная драма, описанная в главе «Кружение сердца» (или крушение?) напоминает и наши жизненные ситуации, звучит и суровым предупреждением, и разрешительным примером.
Кроме чтения, дежурств, ежедневных забот по дому, у меня ещё много университетских долгов – контрольная, курсовая. Пишу письма, материалы в газету; Ляля печатает мои тундровые дневники и, сопереживая моим приключениям, даже плачет иногда.
Наша пишущая машинка всё время в работе.
Однажды прибегает капитан Грышко и просит
напечатать какие-то бумаги, так как летит комиссия, а в воинской части машинки нет.
Мы, честно говоря, не очень симпатизируя ему, отказали:
— Извините, у нас нет времени…
Катушка, занимаясь чем-то своим, как бы, между прочим, заметила:
— Герцена всего прочитали, а напечатать нет времени…
Пристыдила нас. Мы извинились и отпечатали всё, что капитан принёс. И теперь уже хорошо понимаем, что дети могут преподносить взрослым мудрые уроки.
Как-то сидим, чем-то расстроенные; что-то друг другу не так сказали, грустно головы опустили, молчим. Вдруг, подходит тревожная Катя:
— Что ли, баба Зоя умерла?
Мы переглянулись. И нашу неприятность, настоящую или мнимую, развеяло, как дым на ветру. Ребёнок пристыдил нас, напомнив о том, что, действительно может стать причиной тоски, печали и скорби.
Дети часто учат нас. Надо только слышать их.
А Катушка деловито и весело «лолокала»:
— Мама, смотри, какие окна красивые! Это мороз их разукрасил и снег. А мы не будем стирать их, пусть радуются…