Нина Васильевна Валейская родилась 28 ноября 1945 года в деревне Кареговка на берегу Печоры. Художница, член союза художников Москвы по секции живописи. Работы экспонировались на многих отечественных выставках, и за границей – в Норвегии.
На сайте Землячества НАО автобиографический рассказ Н.В. Валейской о её детстве на родном Севере.
БАБУШКА
Мой чудесный северный край – родина перелетных птиц, светлых летних ночей, неистовой зимней пурги и замечательных добрых людей. Меня на Север всегда неудержимо тянуло, особенно, когда там жили мои любимые родные – мама и бабушка.
Жили мы в маленькой однокомнатной квартирке в деревянном двухэтажном бараке на берегу Печоры, возле порта. Все дома в Нарьян-Маре, так же, как и сейчас, имели свои названия. Наш барак назывался «Шумел камыш». Я – была единственной, горячо любимой внучкой моей бабушки, Ирины Григорьевны, и всегда была при ней, потому, что моя мама сначала училась, а потом работала далеко от нас. Моя бабушка всю жизнь прожила в тундре, была умелой кочевой тундровичкой, а вот горожанкой была «аховой». В городе бабушка продолжала жить по тундровым понятиям и обычаям. У нас тогда, мне кажется, останавливались все ненцы, приезжавшие в Нарьян-Мар по своим делам. Наш двор заполняли оленьи упряжки, за которыми никто толком не следил, но ни разу с нарт не пропало ни одной покупки наших гостей. Бабушка никому не отказывала, и, конечно, не брала ни копейки за постой. Ненцы с шумом вваливались в нашу квартирку, и она сразу же наполнялась запахами цветущей тундры или морозной свежестью её ледяных, бескрайних просторов. Бабушку особенно волновал памятный её тундровой душе запах дыма ивовых костров и теплый запах оленьих шкур. Большой стол заваливался гостинцами из тундры, и ведерный медный самовар неоднократно ставился бабушкой на стол. Наш маленький русский сосед из квартиры напротив – Сашенька, прибегал к нам, и с порога заявлял, что он тоже ненец, и оставался у нас до самой ночи, а порой и засыпал, то рядом с бабушкой, то рядом со мной. И обязательно писал ночью в кровать, потому что пил со всеми густой черный чай. Его пичкали сырым оленьим мясом и рыбой, ягодами и вареными куропачьими яйцами. Уже, будучи взрослым, Саша, при встрече с нами, всегда почтительно наклонялся и, как в детстве, подставлял лоб для бабушкиного поцелуя. Его ранняя трагическая смерть была большим горем не только для его родных, но и для нас…
Если, кроме чая, наши гости пили ещё и водочку, то шум из нашей квартирки не стихал до самого утра, но никто из соседей ни разу не пожаловался на нас с бабушкой в милицию. Лишь глубокой осенью, к большому огорчению бабушки, мы оставались дома совершенно одни.
Как-то моя мама, Ксения Петровна, перед очередным своим отъездом, купила и привезла на попутной машине два, розового атласа ватных двуспальных, стёганых узорами, одеяла. Мы с бабушкой впали в неописуемый восторг от их розовой красоты и удивительной мягкости, но одеяла, почти сразу же, стали стелиться гостям. По ненецким обычаям, всё самое хорошее и вкусное в чуме подавалось гостям, а моя бабушка трепетно чтила законы тундры, а не какие-то там городские, которых она, возможно, и не знала. Как-то осенью, когда от нас отхлынул весь народ, бабушка вдруг заметила, что одеяла имеют нездоровый, серый и усталый вид, и тут же приняла крутое решение. Буквально через час она с великим трудом тащила к реке первое одеяло. Я уныло плелась за бабушкой с хозяйственным мылом в руке и связкой прищепок на шее. По привычке, я не ожидала ничего хорошего от бабушкиной скоропалительной затеи.
Оставив меня на берегу сторожить одеяло, бабушка поспешила за вторым. Можно подумать, что кто-то мог польститься на такое замызганное одеяло. Да лучше бы его украли, а ещё лучше, если б украли оба. Наконец, появилась запыхавшаяся бабушка со вторым одеялом, и началась стирка века. Вода у дебаркадера была довольно грязная, но зато в красивых разводах нефти, и я залюбовалась ими. Одеяла, как капризные дети, не желали мыться, и так и норовили вырваться из рук и уплыть от нас вниз по течению. Пару раз нам с бабушкой пришлось прыгать в воду, чтобы спасти одеяла от неминуемой гибели. Мыло толком не мылилось, и, улучив момент, выскользнуло из руки бабушки и быстренько смоталось от нас. У нас мыло пожило бы ещё, а река Печора большая, и сразу же смылила это непослушное, глупое мыло. Люди на дебаркадере, ждавшие пароход, с изумлением и восхищением, как мне показалось, глазели на нас. Не каждый решится в такую погоду стирать ватные одеяла в реке.
Бабушка надеялась, что мы после стирки уже вдвоем, донесем до дома одеяло на палке. Но куда там, палка сразу же сломалась, и я, и одеяло, упали. По-моему, самое правильное решение было бы нечаянно оставить одеяла на берегу. Уж больно они были тяжелыми от воды и налипшего на них речного песка. Никто не отважился помочь моей бабушке донести до дома такое одеяло. Ей пришлось самой, с большим напряжением и кряхтением, волочить одеяло по земле. Волочить пришлось долго, с большими перерывами на отдых. Каким оно стало после этого, лучше не вспоминать. С великим трудом и матюками бабушки на трёх, известных ей языках, мы пристроили первое одеяло на поленнице дров возле нашего дома. Когда бабушка, на последнем издыхании, приволокла второе одеяло, и мы попытались затащить его к первому, то дрова развалились! Одеяла нехотя и важно въехали в большую грязную лужу. Бабушка опять вспомнила все известные ей матюки, но тут её обуял нервный, неудержимый смех и она сама чуть не упала в эту же лужу. Даже дома, ставя самовар, бабушка продолжала смеяться. Как же мы устали и промерзли до самых костей! Ведь мы дважды прыгали в реку, спасая одеяла, и еще все время моросил нудный осенний дождик. Нас разморило от тепла печки и горячего чая, и бабушке стало жалко стынувшие в холодной грязной луже одеяла, и она придумала, как их просушить. Всего то и надо было закинуть одеяла на крышу нашего сарая и хорошенько их там расправить, скоро зима, и снег вытянет из них всю влагу. Но мы понимали, что одним нам с такой работой не справиться.
Вдруг на пороге нашей квартирки появился Иван – племянник бабушки с увесистой авоськой свежей рыбы, завернутой в газеты. Был он в добротном ватнике и клетчатых брюках, заправленных в высокие сапоги-бродни. На лысой его голове красовалась новая кепка, которая ему явно нравилась. Он её не снял, когда подсел к столу. Иван стал пить чай, так же, как и мы, макая куском черного хлеба в рыбную «помачку». «Помачка» – это когда особенным образом подкисшую белую рыбу заваривают крутым кипятком, сдабривают растительным маслом, и добавляют самодельную горчицу с тонкими полукружьями лука. Это очень-очень вкусно. Ваньчо – так звала племянника бабушка, весело смеялся над нашими злоключениями со стиркой одеял, но смех его застрял в горле и лицо вытянулось, как только бабушка предложила ему помочь нам поднять из лужи одеяла на крышу нашего сарая. В те времена было принято уважать просьбы старших по возрасту, поэтому Ваньчо быстро сбегал до своей лодки, принес старый ватник и брюки, переоделся и подтянул на всю высоту свои бродни. Он раздобыл где-то старую, шаткую лестницу, и прислонил её к стене нашего сарая.
Бабушка была уже старенькой и довольно грузной, надо было видеть, как она, вновь вспоминая все известные ей матюки, лезла по лестнице на крышу сарая. Чудом поднявшись на неё, бабушка сказала нам, что ни за что на свете не будет слезать по этой шаткой лестнице обратно на землю. Мы долго возились, и все трое перемазались липкой грязью, прежде чем нам удалось втащить одеяла на крышу сарая. Это была, скорее всего, заслуга Ваньчо. Мы не успели обрадоваться успеху, потому что внезапно, вместе с одеялами, провалились вовнутрь сарая. Как хорошо, что мы летели вместе с ватными одеялами, только поэтому никто не пострадал. Оказалось, что крыша сарая была из старых досок, прикрытых гнилым рубероидом.
Выйти из сарая мы не смогли, потому что на его двери висел огромный амбарный замок. Тогда никто в городе не закрывал двери на замки, да и бабушка купила этот амбарный замок из-за ключа. Она хотела носить его, для красоты, на поясе, но почти сразу же потеряла. Бабушка была рада, что мы так удачно слезли с крыши, а то, что одеяла так и не попали туда, её уже не волновало.
Осенью, без снега, в пасмурный день быстро темнеет. В это время все люди уже вернулись домой с работы, на улице никого не было. Сколько мы ни кричали, никто к сараю не подходил. Мы уже отчаялись, как вдруг услышали, что кто-то подошел к двери сарая, и снимает замок. Мы просто взвыли от радости, и рванулись к двери. Освободителем оказался наш сосед со второго этажа. Он проходил мимо и услышал наши крики. Замок был не закрыт, просто продет в дужки. Сосед открыл дверь сарая, и его, с перепугу, чуть удар не хватил. Увесистый амбарный замок, выпал из его рук и больно ударил по ноге. Из двери сарая вырвались два больших и одно поменьше, грязных чудища. Откуда мог знать наш сосед, что мы просто с головы до ног, были перемазаны в глине. Мы с Ваньчо, не останавливаясь, с радостным воем, помчались домой, а бабушка стала благодарить соседа за чудесное спасение. И только тогда, он пришел в себя и стал весело смеяться. Он тут же предложил ей новые крепкие доски, рубероид и свою помощь в работе. Оказывается, наш сосед совсем недавно перекрыл крышу своего сарая, и у него осталось ещё много досок, гвоздей и рубероида.
За выходные дни Ваньчо и наш сосед перекрыли крышу нашего сарая. Доски так сладко и свежо пахли деревом. Я ведь тоже там была и ,скорее, мешала, чем помогала, а довольная бабушка из окна кухни любовалась их работой. Ваньчо и наш сосед ловко подняли одеяла на крышу сарая и тщательно расправили их там.
Мы хорошо и очень шумно отметили окончание работ на нашей крыше. Бабушка от всей своей щедрой и любящей души постаралась, чтобы на нашем столе было всё только самое свежее и вкусное. Она необыкновенно вкусно солила белую рыбу. Она получалась очень нежной и чуть розоватой. У бабушки к посолке рыбы был особый дар, который мне, к сожалению, не передался, а сваренное ею оленье мясо было сочным и таким нежным, что можно было есть его одними губами.
Бабушка пригласила к столу не только соседа-помощника, но и всю его семью. На шум подтянулись и другие наши соседи, некоторые из них пришли со своей водочкой и едой из дома. Почти сразу же все забыли, по какому поводу гулянка, и дружно поднимали граненые стаканы за какой-то, уже прошедший к тому времени, праздник. Все дружно и с большим воодушевлением, пели, как всегда, русские застольные песни. В том числе и «шумел камыш». Может быть, по причине этих шумных застолий и получил такое название наш барак?
Новую кепку Ваньчо мы с бабушкой случайно нашли только летом, когда окончательно высохла та самая грязная лужа. Кепка, по-видимому, упала с лысой головы Ваньчо, когда он возился с нашими одеялами. За всё это время он так о ней и не вспомнил, а ведь она ему так нравилась. Нам с бабушкой захотелось обрадовать Ваньчо этой находкой, но кепка была очень грязной и мы решили её постирать. Мы не только постирали кепку, но и дважды кипятили её с содой, хозяйственным мылом, горчичным порошком и тщательно просеянной золой из печки. Наверняка, кепка стала чистой, даже стерильной, вот только на голову Ваньчо она после всего этого не полезла, и он по этому поводу долго, до слёз, смеялся.
Ваньчо часто бывал в городе, но из-за наших с бабушкой проблем, порой забывал, зачем приезжал в Нарьян-Мар. Бабушкин амбарный ключ, в конце концов, нашелся, причем в самом неожиданном месте. Дело было так. Мама привезла мне брошку в виде мухи, и я, чтобы она не затерялась, прикрепила её к листику толстянки. Бабушка, сослепу, приняла муху-брошку за настоящую, и ударила по ней полотенцем. Муха-брошка и не думала улетать, и тогда бабушка так ударила по ней, что горшок с толстянкой упал и раскололся, комья земли разлетелись по всему полу. Убирать землю бабушка поручила мне, и вот тогда среди комьев земли, мною был найден ключ и три подгнившие трубочки денег. Мама каждый месяц посылала нам деньги, и бабушка их прятала, но вспомнить куда, порой не могла. Ключ от амбарного замка недолго красовался на поясе бабушки ,он навсегда потерялся вместе с поясом.
Пришла зима и укрыла снегом наши многострадальные одеяла. Мы с бабушкой о них благополучно забыли, и, возможно, вспомнили бы только весной, если б не Ваньчо. Он откопал одеяла под самый Новый Год и занес домой, и сразу же остро запахло морозной свежестью. Одеяла были сухими и очень холодными. Вата в них плотно слежалась, и были они серовато-мутного цвета, с некоторыми, особо въевшимися, пятнами грязи. Даже от холодных белых снегов наши одеяла не порозовели! К нашему с бабушкой огромному огорчению, на вид они стали намного грязнее, чем были до стирки. Вот и стирай после этого! Что только мы ни делали с одеялами, чтобы они вновь стали мягкими. Хлопали ими по полу, стучали скалкой, теребили руками, ходили по ним босыми ногами. Ничего не помогло! По нашему общему мнению, одеяла стали только ещё серее и плотнее. И тогда бабушка, вся красная и потная, с торчащими дыбом седыми волосами, вдруг сказала мне, чтобы я брала пример с наших одеял: как бы ни теребила, ни трепала меня жизнь — я оставалась такой же крепкой и твёрдой, как они.
Чтобы скрыть от зорких глаз мамы хотя бы серость наших бедных одеял, мы, наконец-то, догадались надеть на них пододеяльники. Но разве от мамы можно было что-то утаить? В первый же вечер брови мамы полезли на лоб. Они всегда так делали, когда она сильно удивлялась. И всё потому, что мама взялась за одеяла, готовясь ко сну. В доме запахло порохом, назревал небольшой скандальчик. И тогда бабушка скромно заметила, что, возможно, мама и хотела купить розовые одеяла, но потом решила, что серые не такие маркие, и купила их. И поспешила добавить, что с годами никто не молодеет, и эти одеяла были мягкими по молодости, но со временем стали старше, и потому окрепли и уплотнились. Если бы мама знала, что пришлось пережить на своём веку нашим одеялам, то стала бы относиться к ним с большим уважением. Неизвестно, убедили ли маму слова бабушки, но вскоре я крепко прижавшись к ней, безмятежно спала под одним из этих одеял. Почему-то, когда приезжала мама, гостей у нас не бывало, но стоило ей уехать, как почти сразу же, под нашими окнами слышался звон оленьих колокольчиков и шуршание полозьев нарт, и бабушка радостно выбегала на крыльцо. Как это так получалось, не знаю, ведь в те времена сотовых телефонов не было и в помине. Просто какая-то мистика.
Мама приезжала всегда с подарками. Помню, как-то привезла целый чемоданчик с лимонными вафлями. Ничего вкуснее я в жизни не едала. Пока мама с дороги, в кухне чаёвничала с бабушкой, я ухитрилась съесть все вафли. Когда они вошли в комнату и увидели, что я лежу на кровати с раздутым животом и еле дышу, а в чемоданчике только пустые обёртки от вафель, то сильно испугались. Всё обошлось, но если сейчас съесть такое же количество вафель с некоей химией в них, то последствия могут быть непредсказуемыми.
Бабушка обожала алюминиевые бидончики, и мама каждый раз привозила ей хотя бы один новый бидон. Со временем их у нас собралось немало, и часть из них коротали свой век в темноте и сырости нашего сарая. Бабушке стало жаль сосланных в сарай бидончиков, и, как-то раз, она взяла и подарила их все нашим гостям, после чего снова стала просить маму привезти ей в подарок хотя бы один бидончик. Мы с бабушкой даже в магазин ходили не с сумками, а с бидонами. У бабушки – большой, а у меня – маленький. Та ещё была парочка.
Нам с бабушкой всегда хотелось чем-то обрадовать и удивить маму. Обрадовать как-то не получалось, а вот удивить – почти всегда. Не буду рассказывать, как мы клеили обои на стены, не имея никакого понятия об этом, что из этого получилось, как сильно удивилась мама, и какие её усилия потребовались, чтобы всё привести в порядок. Лучше расскажу, как мы красили полы в нашей квартирке.
Бабушке удалось купить большую банку светлой эмали для пола, это было тогда невероятной удачей. Мне было восемь лет, и я где-то краем уха слышала, что перед покраской нужно подметать пол и мыть его. Бабушка уверенно заявила, что ничего этого делать не надо. Зачем терять время, мол, под краской всё равно ничего не будет видно. Мы никак не могли сдвинуть на середину комнаты большой платяной шкаф, нам удалось это лишь после того, как мы выгребли из него все вещи. Кровати и стол решили не трогать, и даже не красить под ними, ведь всё равно не будет видно. Небрежно закинув все вещи в шкаф, мы, совершенно обессиленные, ушли на кухню пить чай. Вот бы нам после чая остановиться и больше ничего не делать, но куда там. Бабушка с большим старанием красила эмалью вокруг шкафа и всё время повторяла все известные ей матюки, из-за того, что мусор с пола лип на кисть. Я уже не могла подмести веником пол, потому что носила за бабушкой банку эмали, и руки мои были залиты краской. Веник наверняка прилип бы к моим рукам. Руки бабушки тоже были в краске.
Хорошо, что я выронила банку с эмалью уже у порога кухни, но плохо, что брызги краски усеяли нас с бабушкой с головы до пят. Особенно охотно легли они на потное и красное лицо бабушки. После таких трудов нам снова захотелось подкрепиться чаем, но пол в кухне мы тоже покрасили! Но бабушка быстро сообразила, как нам пробраться к столу и чаю. На сырой от краски пол мы быстренько наметали кирпичи и положили на них доски. Путь к столу был свободен! Мы кое-как протерли руки керосином и, очень довольные собой, стали пить чай.
Так как мы обе были в краске, то надумали помыться в городской бане, и бабушка попросила меня достать вещи к бане. Чтобы я не испачкала пол, велела мне кинуть на пол газеты до самого шкафа. Так я и сделала, но в шкафу ничего к бане не нашла из-за страшного бардака в нем. Бабушка рассердилась, и сказала, что мне нельзя ничего поручить. Она поспешила к шкафу, но, второпях, упала, хорошо ещё, что на газеты. Бабушка была грузной, и я с большим трудом помогла ей подняться. Она тоже не нашла в шкафу нужных к бане вещей.
Бабушка попросила меня собрать с пола газеты, но не тут то было. Часть газет мне удалось собрать, но на полу остались бумажные, чёткие отпечатки моих и бабушкиных ног, её рук и большой попы. Бабушка беспечно решила, что мы снимем остатки газет с пола, когда он окончательно просохнет.
Кошелёк с деньгами был под подушкой на кровати, но туда мы благоразумно решили не ходить.
В это время к нам приехал из села Красное Ваньчо, как всегда с авоськой свежей рыбы. Когда он увидел нас во всей красе, и особенно газетные отпечатки бабушкиных рук и попы на полу, то стал безудержно смеяться. Пить чай у нас Ваньчо не стал из-за запаха керосина и краски, но дал нам деньги на баню. Мы с бабушкой уныло побрели в сторону бани. Бабушка сильно сомневалась, что нас, таких красивых, пустят в баню. Да и кроме копеек, прилипших к ладони бабушки, у нас с собой ничего не было: ни чистой одежды, ни мыла, ни мочалки.
Мама осталась недовольна нашей покраской пола и до самого отъезда твердила о том, что пол мы загубили окончательно. Да, некоторые погрешности в покраске пола, безусловно, были, не без этого. Пол стал шершавым, с большой тёмной проплешиной от шкафа. Всё-таки, шкаф нам не стоило сдвигать с места. Просто бабушка уже своим краем уха где-то слышала, что при ремонте, для удобства, всю мебель сдвигают на середину комнаты. На кухне пол тоже не блистал. Да ещё Ваньчо вырубал с пола кухни кирпичи вместе с краской, и от смеха у него часто выпадал топор из рук. Топором же он скоблил, разумеется, вместе с краской, газетные отпечатки в комнате, и тоже смеялся до слёз.
А в городскую баню мы с бабушкой так и не попали. По дороге повстречались с хорошей бабушкиной приятельницей. Жила она на Сахалине (так называли местные жители пригородный район Нарьян-Мара), в частном доме с банькой, и как раз спешила домой из гостей. Сначала старушка оторопела от нашего вида, потом рассмеялась, и тут же пригласила нас в гости, и помыться в её баньке. Её «молодые» ещё с утра протопили баньку, и наверняка уже помылись. Мы с радостью согласились.
Бабушка в парилке крякала на все лады, когда приятельница хлестала её на полке веником, и мне тоже досталось от его душистых, горячих веток. Отмытые до хруста, в чистой одежде старушки, мы с наслаждением хлебали на кухне вкусную, огненную уху из белой рыбы. Потом долго пили ароматный крепкий чай со свежайшими шаньгами с брусничной начинкой. Нас угощала милая, добрая жена младшего сына старушки, сама же она, тем временем, застилала в теплой уютной комнате чистым бельем свою широкую кровать. Только рухнув в кровать, мы поняли, как сильно устали. Мы сразу же провалились в глубокий сон, а старушка-приятельница ещё долго стирала в баньке нашу замызганную в краске одежду. Она свела все пятна, а утром погладила одежду чугунным утюгом.
Вот такие наши северяне: отогреют, накормят, отмоют, одежду постирают, – и всё с улыбкой и радостью на лице.
Гостили мы с бабушкой у её русской приятельницы почти неделю, пока окончательно не высох пол и намертво не присохли к нему кирпичи на кухне. Тепло распрощавшись со всеми, мы, довольные и счастливые, зашагали домой с увесистой авоськой гостинцев. Больше мы никогда не стирали ватных одеял в реке, не красили полы эмалью, и не клеили обои на стены. Больно надо. Можно подумать, других занятий нет.
Много лет нет со мной моих дорогих родных. Когда я вспоминаю их, то невольно начинаю улыбаться, а смех теплой волной теснит грудь. Я сама давно уже бабушка, но мне всё равно так не хватает тепла их щедрых, любящих сердец.