Юрий Александрович Поклад родился в 1954 году в Свердловской области в семье военнослужащего. С 1961 года жил в г. Куйбышеве (Самаре), где окончил в 1977 году нефтяной факультет политехнического института.
Работал в геологоразведочных экспедициях глубокого бурения в Крыму (Феодосийская НГРЭ – старший механик), на Крайнем Севере (Колвинская НГРЭ – начальник ремонтного цеха; ООО «Данао инжиниринг» – главный механик), на нефтяных промыслах Западной Сибири (НГДУ «Харампурнефть» – главный механик). Участвовал в строительстве морских нефтяных платформ на верфи «Самсунг» в Южной Корее и объектов подготовки нефти и газа в Туркмении и Узбекистане.
В 1994-1999 г.г. сотрудничал в Объединённой редакции МВД России (обозреватель газеты «Щит и Меч»).
Произведения Юрия Поклада публиковались в журналах «Юность», «Москва», «Аврора», «Кольцо А», «Милиция», «Северные просторы», «Сибирские истоки» и других периодических изданиях. Он автор двух книг повестей и рассказов и книги очерков.
В Союзе Писателей и Союзе Журналистов России с 1997 года.
Живёт в городе Мытищи Московской области.
На сайте Землячества Ненецкого автономного округа предлагается четыре рассказа Юрия Поклада, посвященные северной тематике.
СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ
1
Стадо оленей пастуха Ивана Лагейского широко разбрелось по весенней тундре. Сам он, откинув капюшон малицы и, приставив козырьком ладонь к загорелому лбу, следил за летящим в небе вертолётом. Машина шла на снижение, направляясь к хорошо различимой неподалёку буровой вышке. Лагейский подумал: на старую буровую везут сторожей, не мешало бы подъехать, разжиться куревом, чаем, сахаром.
Внезапно случилось то, что Иван запомнил навсегда и о чём, любил потом рассказывать при каждом удобном случае: из вертолёта брызнуло пламя, раздался взрыв, он рухнул на землю, словно подбитая стрекоза.
Лагейский добрался до места падения примерно через час: груда чёрного, искорёженного металла на чистом, белом снегу. О том, чтобы кто-то спасся, не могло быть и речи.
Иван долго стоял на месте трагедии, курил, сокрушённо качал головой.
2
В последнее время техника по обслуживанию вертолётов Олега Павловича Митрохина мучила мысль о том, что жизнь потеряла смысл. Дети выросли, переженились и разъехались, в его опеке и помощи не нуждаются, даже внуков не привозят на лето. Они с женой Лидой, как и когда-то давно, снова живут одни.
И сын, и дочка, отца, конечно, любили, но по-настоящему близки с ним никогда не были. Жили своими интересами и заботами, а если требовался совет – рядом оказывалась мать. Функции Олега Павловича сводились к добыванию средств к существованию. До поры до времени он считал такое положение дел нормальным, когда осознал ошибку – было поздно.
Сказать с уверенностью, что Митрохин жил только ради семьи, было бы преувеличением. Львиная доля времени доставалась работе. Двадцать три года в аэропортах. То в одном, то в другом. Иную работу он себе не представлял, и просто не умел делать.
В Посёлке аэропорт небольшой: несколько балков. Диспетчерская и зал ожидания, короткая взлётно-посадочная полоса, три вертолётных площадки.
Митрохин прекрасно знал особенности всех видов вертолётов, но более всего ему нравилась презираемая многими авторитетными специалистами «двойка». «МИ-2». Кое-кто именовал её и вовсе пренебрежительно: велосипед. Митрохин испытывал к ней домашнее, родное чувство, ему казалось, что это детёныш гиганта «МИ-6». Именно «двойки» Олег Иванович особенно любил готовить к полётам. Он, впрочем, любую работу делал на совесть. Иногда его увлечённость работой принимала патологические формы: начинали мучить навязчивые сны. Например, такой: он затягивает штуцер на маслосистеме, но никак не может до конца затянуть, – то срывается с граней ключ, то «обходится» резьба и штуцер начинает вращаться свободно, без усилия. А сзади канючит противным голосом кто-то из пилотов: да брось ты, всё нормально, что ты копаешься?
Олег Павлович не любил торопливых, необстоятельных людей, был убеждён, что все беды, а в авиации особенно, в первую очередь от них. И когда ему, отлично знающему все хитросплетения трубочек и проводов в вертолёте, кто-нибудь из таких шибко грамотных начинал подсказывать, а, тем более, торопить – выходил из себя, срывался на крик.
У Митрохина есть секрет, который он никогда и ни за что никому бы не открыл, не потому что стыдно, – просто не поймут. Когда-то давно, в детстве, впервые увидев самолёт, он был до глубины души поражён: этакая тяжёлая махина может подняться в воздух и лететь! С тех пор прошло много лет, Олег Павлович выучился, назубок знал аэродинамические законы, но ни в чём они его до конца так и не убедили, он не смог внутренне примириться с мыслью, что тяжеленная железка способна лететь. В этом ему виделось нечто противоестественное, а потому работал он с постоянной боязнью в душе: ну вот полететь-то она, предположим, полетела, а вдруг упадёт? Переломится от вибрации трубочка, ослабнет штуцер, вытечет через него масло из двигателя. Сотни причин, а результат один: вертолёт рухнет на землю. Картина такого падения – ещё один навязчивый сон.
Олег Павлович всегда дожидался возвращения «своего» вертолёта. Лишь когда, устало повиснув, замирали винты, — облегчённо вздохнув, уходил домой.
3
Каждый день начальника базы производственного обеспечения Приморской геологоразведочной экспедиции Богдана Степановича Грицюка был отмечен какой-либо ключевой проблемой. В тот день замучили пустые бочки. Необходимо было срочно отправить бензин для вездехода вместе со сторожами на буровую. Тары не было. Летом подобная проблема не могла бы возникнуть: бочки валялись в большом количестве неподалёку от Посёлка на берегу реки. Но обильные снегопады своё дело сделали.
Решение сложных проблем Богдан Степанович обычно начинал с дикого мата, искусством которого владел виртуозно. Невозмутимо выслушав всё, что думал руководитель по поводу изыскания злополучных бочек, подчинённые Грицюка отправились с лопатами на берег. После обеда, когда начало смеркаться, нашли пять бочек. Абсолютно все без пробок, две — дырявые безнадёжно, одна — помятая столь сильно, словно по ней долго колотили огромной кувалдой, ещё две с умеренной течью по дну. Грицюк, выбрал, по здравому размышлению, последние две.
Сторожа, собиравшиеся утром лететь на буровую, готовились к этому событию своеобразно. Имея ввиду тот факт, что в ближайший месяц никакого алкоголя в их жизни не предвидится, Пётр Артеев и Василий Тайбарей насыщали им организмы в оставшиеся сутки в предельных количествах. Страшный мат Грицюка разбудил их в восемь утра. Богдан Степанович колотил кулаком в дверь:
– Сволочи! Алкаши! Вертолёт ждёт, он сумасшедших денег стоит! Шмотки в зубы и бегом! Прыжками!
С бегом, тем более прыжками, у Артеева и Тарбарея обнаружились проблемы, тогда Грицюк кликнул четверых крепких грузчиков, которые, подхватив под руки, быстро отволокли сторожей в вертолёт. Вслед за ними были загружены бочки с бензином. Облегчённо вздохнув, Богдан Степанович сказал на прощанье:
– Пока долетите, проспитесь. А продуктов я вам завтра подкину.
И захлопнул тугую дверь «двойки».
4
Пилот Вадим Басков – большой любитель анекдотов, и вообще очень весёлый человек. Олег Павлович искренне завидовал лёгкому его характеру, умению создать атмосферу беззлобной иронии. Когда загрузка сторожей и бочек была завершена, Вадим, отодвинув боковое окошечко в кабине, прокричал Митрохину:
– Палыч, свежайший анекдот!
Но бортмеханик Игорь Смирнов, которому порядком надоело ожидание бочек и пассажиров, раздражённо сказал:
– Ну, тебя, Вадька, с анекдотами. Вернёмся, тогда и расскажешь.
– Да, – согласился Басков, – надо лететь, а то погоду закроют.
Он улыбнулся Митрохину и захлопнул окошко.
– Как дела, малыши? – обернувшись, поинтересовался он у пассажиров. «Малыши» уже спали крепким сном, по-братски привалившись, друг к другу головами.
– Заводи! – жестом показал стоящий прямо перед вертолётом Митрохин.
Лопасти тронулись, стали медленно вращаться.
Олег Павлович не дождался возвращения вертолёта, связь прервалась неподалёку от буровой, после того, как Вадим передал, что снижается. Митрохин просидел у диспетчера допоздна, но борт 21125 Ми-2 так больше и не отозвался.
Вертолёт отыскали на следующий день. Олег Павлович летал на место его падения. Погода была ужасная: сильный ветер, облачность, едва удалось посадить машину возле места аварии. Живых людей в этих кусках обгорелого металла быть не могло. Митрохин подумал: очень трудно будет определить причину: та трубочка, что лопнула в воздухе, расплавилась в страшном взрыве баков с горючим.
В тот же день, вечером, из авиаотряда пришла телеграмма: «Технику Митрохину срочно прибыть в Город с объяснительной запиской по поводу подготовки к полёту борта 21125 Ми-2. Удальцов».
Удальцов пришёл в объединённый авиаотряд совсем юношей. Олегу Павловичу никогда бы не пришло в голову, что этот робкий мальчик с нежным белым пушком на склонных к румянцу щёчках, станет жёстким администратором с непреклонным, не терпящим возражений, голосом. Ничего не стоило Удальцову позвонить в Посёлок и сказать: «Палыч, прилети попутным бортом, надо поговорить». Они были достаточно коротко знакомы для такой фразы. Но Удальцов предпочёл строго официальный, путь и это было крайне обидно для Митрохина.
Никогда в жизни Олег Павлович не писал объяснительных, и не имел представления как это делается. Кроме того, в самом факте объяснительной, ему виделось что-то унизительное, этой бумагой он должен был оправдываться, доказывать свою невиновность, просить снисхождения.
Он поймал себя на мысли, что не вполне убеждён в своей невиновности. Разве не мог он ошибиться, не уследить, не досмотреть какой-нибудь мелочи, пустяка. Митрохин снова и снова перебирал в памяти все свои действия тем утром: привёз аккумуляторы на санках, подставил лесенку, поднялся по ней, откинул крышку на турбине. Та последняя улыбка Вадима была у него перед глазами. И Вадик, и Игорь доверяли ему как отцу: если Палыч проверил, то всё нормально.
Совсем разбитым приплёлся Митрохин домой, рухнул на диван. Лида пыталась успокоить, что-то говорила, но слова шли мимо цели. Она говорила, а Олег Павлович думал о том, что жизнь – прежде всего, стечение обстоятельств. Но разве могут они складываться, как попало? Разве реки текут случайными руслами? Нет, всё соответствует определённым, выверенным, но не всегда доступным человеческому разуму, законам. Всё обусловлено, и с этим невозможно не смириться. То, что иные люди называют судьбой, и есть на самом деле стечение обстоятельств. И оно не бывает счастливым или несчастливым, оно всегда объективно.
Митрохин промучился всю ночь, так толком и не уснув. Утром Лида погладила ему белую рубашку и синий, в мелкую полоску, выходной костюм. Олег Павлович сидел на стуле в кальсонах, глядел в ожидании на полную, бесформенную, просвечивающую сквозь розовую комбинацию, фигуру жены. Он думал о том, что, кажется, ещё недавно была она стройной, миловидной официанткой в ресторане архангельского аэропорта.
Митрохин оделся, решительно сел за стол, положил перед собой лист бумаги. В правом верхнем углу написал: «Командиру объединённого авиаотряда Березину А.В.». Посередине, крупно: «Объяснительная записка». Дальше дело не пошло. Что-то мешало ему изложить то, что произошло утром двадцать пятого апреля. И лишь сложив листок вчетверо, и сунув его в боковой карман, он понял, что же именно: улыбка Вадика Баскова.
Утро было хмурое, до самого горизонта громоздилась мрачная вата облаков. В аэропорт Митрохин пришёл рано, диспетчерская была заперта на большой висячий замок. Побродив по вертолётным площадкам, зашёл в свою будочку. Там хранились кое-какие запчасти и смазочные материалы. Присел на холодную скамейку, закурил.
В небольшое мутноватое оконце было видно, что облака опускаются ниже, садится туман. Вот уже не стали видны стрелочки елей у реки, балки радиостанции. «Не будет погоды сегодня, не прилетит из Города борт», – подумал Митрохин.
Обстоятельства сошлись неотвратимо: он ошибся, и ребята погибли. Зачем врать Удальцову? Зачем выгораживать себя, если знаешь, что виноват?
Олег Павлович решительно отрезал от фанерной волокуши, на которой подтаскивал по снегу аккумуляторы к вертолётам, длинный кусок крепкой верёвки, умело соорудил петлю, снял с полки жестяную банку с тугоплавкой смазкой ЦИАТИМ, нанёс на верёвку тонкий слой, проверил, легко ли и беспрепятственно затягивается петля. Аккуратно, чтобы не замарать рубашку, примерил петлю на голову. Он и тут делал всё так, как привык: надёжно, всерьёз. Подставив скамейку, привязал верёвку к поперечной балке под потолком. Уже со скамейки ещё раз взглянул в окно: туман опустился настолько, что не было видно и здания диспетчерской. Оттолкнув ногой скамейку, почувствовал, как тело сначала рванулось вверх, а потом повисло, и перед последней уже темнотой ощутил, что тяжесть, давившая душу, отпустила.
5
Летели, как всегда, весело. Игорь и Вадим были не только коллегами по работе, но и друзьями. Беззаботное балагурство Вадима уравновешивала рассудительная немногословность Игоря. Так было и в тот полёт: Вадим беспрерывно рассказывал про своего четырёхлетнего сына, которого любил до беспамятства, что тот говорит, как отвечает на каверзные вопросы. Игорь, задумчиво улыбаясь, кивал головой. На пассажиров они не обращали внимания, тем более, что сидели к ним спиной. Через полчаса показался хорошо различимый на белом снегу столбик буровой вышки. Неподалёку от неё паслось стадо оленей, похожее сверху на горсть брошенных семечек. Игорь указал на них другу, сделав хватательное движение рукой. Вадим одобрительно кивнул головой: в самом деле, не помешало бы на обратном пути присесть и поговорить с пастухом, может быть продаст тушку оленя.
Почувствовав, что вертолёт снижается, пассажиры зашевелились, стали тереть кулаками похмельные глаза. Артеев — страстный курильщик, он даже по ночам просыпался ради нескольких затяжек, извлёк из кармана телогрейки мятую пачку «Примы» и спички. Он долго и тщательно разминал овальную сигарету, потом, чиркнув спичкой, прикурил и, подержав некоторое время горящую спичку в нечувствительных, толстокожих пальцах, бросил себе под ноги, в лужицу просочившегося из дырявой бочки бензина. Раздался взрыв, который наблюдал с земли пастух Иван Лагейский и о причинах которого так никогда и не узнал Олег Павлович Митрохин.
СОБАЧАТА
В тот год, перед тем, как встать зимнику, вышел указ, запрещающий держать на буровых собак, – ненцы нажаловались. Якобы собаки убегают в тундру, дичают там, собираются в стаи и нападают на колхозных оленей. Скорее всего, ненцы сами забивали оленей, туши продавали, а потери списывали на одичавших собак. И вот собак запретили.
Но что такое буровая без собак? Они – часть буровой бригады. Взаимоотношения собак, их поведение, пристрастия, служат сквозной темой разговоров. Характер каждой известен, каждая имеет имя.
С нашей буровой бригадой кочевало пять собак, они были нашими товарищами. Буровой мастер Кунашевич лично застрелил четырёх псов, на сучку Лайму не поднялась рука. Она глядела преданно, улыбалась и виляла хвостом. Кунашевич выругался, Лайму пожалел, но строго предупредил:
– Загуляешь, смотри!
– Ты скажешь тоже, Петрович, – засмеялись мы, – где ж она тут мужика найдёт?
– Захочет, найдет, – проворчал Кунашевич, и не ошибся.
Откуда взялся тот пёс, – лохматый, дымчатой масти, со свалявшейся комками шерстью, с порванным ухом и разбойничьими чёрными глазами? Опустив голову, он деловито пробежал мимо буровой, мельком заглянув в дизельную; задержался, навострив нос, возле столовой, погрыз вмёрзшую в лужу кость. Больше никто его не видел.
Лайма принесла четырех щенят, старший дизелист Валерий Павлович называл их собачатами. Они были похожи на плюшевые игрушки, их хотелось прижимать к груди, гладить по мягкой шёрстке, заглядывать в блестящие бусины удивлённых, с синеватым отливом, глаз. Пахли собачата парным молоком.
Узнав о происшедшем, Кунашевич метался с ружьём по балкам, разыскивая нарушительницу, требовал показать место, где спрятан приплод.
Лайма родила на рваной телогрейке под лавкой, в полумраке хорошо отапливаемого контейнера, где ровно гудел дизель электростанции. Она выросла на буровой и не боялась дизелей.
Обычно матери противятся, когда посторонние ласкают их малышей, Лайма относилась к этому спокойно, лишь глядела насторожённо, готовая прийти на помощь.
Кунашевич долго ярился, обещая «перестрелять весь этот детский сад», был он, в сущности, добрым человеком, но буровому мастеру чересчур добрым быть не следует, по крайней мере, нельзя показывать, что ты добрый, этого не поймут и не оценят.
Мы угощали собачат разбавленным водой сгущённым молоком, они лакали его шустро, лишь мелькали крошечные красные язычки. Когда собачата подросли, в рационе появились новые лакомства, – хрящики, кусочки куриных грудок, сосисок. Собачатам дали имена: Вовчик, Черныш, Тарзан, Петрович. Последний был назван в честь бурового мастера. Тарзан получил прозвище за агрессивность. Черныш пошел мастью и повадками в отца. Четвёртый собачонок – Вовчик, в возне возле блюдца не участвовал, доедал то, что останется. Он нравился мне больше других.
Я жил комнате вместе со сменщиком, Иваном Макаровичем, один из нас всегда был на вахте, таким образом, я жил один, и это очень меня устраивало. Иван Макарович – седой, грустный человек, худенький, небольшого роста, выглядел старичком, хотя годами не стар. У каждого своя беда, у Ивана Макаровича болел единственный сын – Васечка. Его возили к светилам медицины и к знахарям, лечили лекарствами и травами, но он всё равно кашлял и хирел. Иван Макарович скрывал свою печаль, но она всё равно прорывалась, потому что он постоянно думал о ней.
Я забирал Вовчика в балок, щенок был он забавен и шаловлив, кусал меня за пальцы острыми, как иглы зубами, но сильно не давил, понимая, что делает больно. Ему нравилось, когда, опрокинув на спину, я почёсывал его розовое, нежное брюшко. Так мы долго мучили друг друга, пока вместе не засыпали. Нас будила Лайма, исступлённо вывшая под дверью.
Я работал помощником дизелиста. История о том, как преподаватель географии стал дизелистом, для Севера не удивительна, на соседней буровой помощником бурильщика, бывший врач-гинеколог.
Учась в университете, я имел намерение стать путешественником, никто вовремя не подсказал, что такой профессии не существует. Геологи, биологи, зоологи, ботаники путешествуют с определёнными целями, ради любопытства этим занимаются только бездельники.
На четвёртом курсе я женился, родился сын, требовались деньги, у родителей просить не хотелось. Они настаивали, чтобы я не торопился с женитьбой, но я проявил характер.
Попытался устроиться агентом в туристическое бюро. Не взяли, требовался опыт работы. Предложили вести занятия в студии «Юный натуралист», но зарплата оказалась несерьезной и я отказался. Устроился преподавателем географии в школу. Через два года врачи признали у меня гипертонию и сердечную аритмию, и посоветовали срочно пройти курс лечения.
Одному всё это можно было перетерпеть, но когда на плечах семья, – сын и жена, тоже преподаватель географии, жизнь никак не налаживалась: череда упрёков, обиды, общение на грани скандала. С горечью думалось о том, что женщины любят нас лишь до рождения ребёнка, дальнейшие взаимоотношения приобретают сугубо утилитарный характер.
Я предпринимал беспорядочные попытки изменить жизнь, пытался найти денежную работу по любой специальности, однако серьёзного интереса у работодателей мое резюме не вызывало, а о своей диссертации «Естественная и антропогенная эволюция почвенного покрова Центральной России», готовой к защите, я не упоминал.
Требовались токари высокой квалификации, опытные монтажники, фрезеровщики, шлифовщики, слесари-сантехники, электрики, мотористы-рулевые, а также слесари-турбинисты. В бюро по трудоустройству на меня глядели с сожалением, но без сочувствия.
Когда сосед предложил работу помощником дизелиста на Севере, я согласился сразу же, хотя не имел никакого представления ни о дизелях, ни о том, что к Северу нужна особая привычка.
Линия горизонта сливается с бесцветным небом, тундра кажется безграничной, и безграничность эта тяготит тоской. Кажется, что Большой Земли не существует, а если она и есть, то за месяц, пока длится вахта, исчезнет обязательно, и вернуться будет некуда.
Для человека, которого совсем недавно называли по имени-отчеству, слышать: «Генка, тащи масла!», непривычно, приходилось делать усилие над собой, прежде чем взять ведро и пойти к ёмкости. На морозе ведро наполнялось возмутительно медленно, нос и щеки успевали занеметь.
Со многим пришлось смириться, в том числе с обидным прозвищем Длинный, которое я получил за высокий рост от помощника бурильщика Сергея Терепашко, кудрявого раздолбая с шальными глазами.
Укрепившееся финансовое состояние семьи искупало эти мелочи. Жене я ничего не рассказывал. Зачем ей знать, как по целому месяцу я живу среди чужих мне людей, разговаривая с ними лишь по необходимости, как пытаюсь убедить себя в том, что надо найти с ними общий язык, приспособиться, понимая, что приспособиться невозможно, ничего, кроме позора получиться из этого не может. Меня сторонятся, чувствуют непривычную породу, я стараюсь быть дружелюбным, но это вызывает подозрение.
В начале февраля предстоял переезд на новую точку бурения. Собачата к тому времени подросли, путались под ногами, агрессивный Тарзан кусал за валенки тех, кто проходил мимо. Встречая собачат, Кунашевич всякий раз ругался.
Февраль на Севере склонен к метелям, возникают они внезапно, – только-только воздух был ясен и прозрачен, стрекотал вертолёт, хорошо просматривалась уходящая к горизонту нитка зимника, и солнце различалось в глубине бледно-серого неба, как вдруг усиливается ветер, начинают змеиться языки позёмки, небо исчезает вместе с солнцем, через полчаса в трёх шагах ничего не видно.
От пятьдесят пятой Приозёрной, бурение которой мы закончили, до пятьдесят восьмой Прибрежной, – новой точки бурения, – расстояние по центральному зимнику не больше пятнадцати километров, после поворота на едва пробитую в снегу дорогу, – ещё около тридцати. За день одолеть это расстояние можно.
Первая партия выехала утром, едва рассвело. Четыре трактора, к которым были прицеплены на санях балки и контейнер с электростанцией. Рассчитывали прибыть на место к вечеру, но прибыли на шестой день. В том, что нам пришлось пережить, нужно винить не только погоду, но и себя: продуктов мы взяли немного. Даже опытные люди, старший дизелист Валерий Павлович и бурильщик Шугаров, отнеслись к переезду без опаски.
Расселись по одному пассажиру в каждом тракторе: Шугаров, Валерий Павлович, я и Терепашко. Лайму со щенками заперли в слесарке. По центральному зимнику, широкому, как проспект, пролетели быстро. Свернули на дорогу, отмеченную вешками, – высокими брусками с черными гудроновыми концами, – пройдя километров десять, перед распадком, где протекала летом неширокая речка, остановились размять ноги и покурить. Долго разговаривали, пили чай из термосов, и не сразу заметили, что начинается пурга.
Первым догадался об опасности Валерий Павлович, бросив в снег недокуренную сигарету, хриплым голосом ротного старшины скомандовал: «По машинам!». Пока пурга не набрала силу, нужно было миновать распадок и выйти по крутизне на другой берег реки. Мы торопились, но выйти не успели: трактор, идущий первым, съехал правой гусеницей с зимника, провалился и едва не лёг набок. Пока отцепляли балок, пока налаживали трос, пытаясь вытащить трактор, пурга разыгралась всерьёз.
Решили переждать в балке. Ввосьмером было тесно. Балок вымерз, жгли бумагу и куски картонных коробок в старом ведре, но теплее не становилось.
Пурга не утихала, снег залепил окно, стало ясно, что это надолго. Валерий Павлович сказал:
– Будем ночевать. Надо запустить электростанцию, иначе околеем до утра.
Протянули кабель от электростанции к балку, пурга задувала вовнутрь электрического щита, пришлось занавесить его брезентом. Дизель завёлся легко, Валерий Павлович подождал, пока он прогреется и дал свет. Сразу же стало веселей, спокойней. В балке стоял самодельный двухэлектродный обогреватель, через полчаса балок нагрелся, и мы смогли раздеться. Нары были двухъярусные, места хватало всем, но я предложил подежурить возле электростанции. Валерий Павлович сказал, что это не обязательно, можно наведываться через каждые час-два, но согласился. Меня больше устраивало одиночество, чем теснота балка, с говорливым Терепашкой.
В контейнере была широкая лежанка со старым матрасом, и двухтрубная батарея вдоль стены. Я с наслаждением развалился на лежанке и вскоре задремал под ровный гул двигателя.
Зайдя поздним вечером, Валерий Павлович, предложил меня подменить, но я отказался. Вновь заснул, обернув ноги рваным одеялом, и даже сквозь сон, слышал, как стонет пурга тонкими, на разные тембры, голосами.
Очнулся среди ночи, голова болела от духоты. Встал, проверил уровень масла в баке, взглянул на приборы температуры воды и давления масла на щитке. Снова лёг, но заснуть не смог, лежал, глядя на тусклую, тёмно-жёлтую лампочку под потолком. Думал о том, что чем старше становится человек, тем сильнее склонен он к мизантропии. Мизантропия имеет корни в эгоизме, цивилизованный человек должен бороться с этим пороком, но я, видимо, цивилизован слабо.
Проснувшись утром, приоткрыл тяжелую дверь контейнера, и сразу же захлопнул её: в лицо ударил снежный заряд. За ночь ветер усилился. Тем не менее, ситуация не казалось мне чересчур тревожной, я был уверен, что пурга скоро стихнет, мы вытащим трактор и через четыре-пять часов будем на новой точке.
Одолевал голод. В желудке, будто ворочались несколько небольших животных. Идти в балок и просить еду, я посчитал ниже своего достоинства, сами-то коллеги, наверняка, уже съели по банке тушенки, и попили чаю. Выходит, справедлива моя мизантропия?
У меня было с собой немного сухарей в полотняном мешочке, я погрыз их и опять задремал, и очутился дома, на диване, перед телевизором. Приоткрывая в полусне глаза, под детскую песню про «усталые игрушки», видел, как жена, Лида, собирает мне вещи в дорогу, а пятилетний Сашка засовывает
в наружный карман рюкзака целлофановый пакет с конфетами «Клубника со сливками».
Рюкзак висел на стене, в углу контейнера, огромный и бесформенный. Я вытащил из кармана конфеты и пересчитал. Их оказалось восемнадцать штук. Три я съел, одну за другой, запивая водой. Конфеты, не еда, но голод перебивают. Лег, опять уснул.
Кто-то тронул за плечо. Валерий Павлович. У него в руках банка оленьей тушёнки, хлеб и луковица.
– Промахнулись мы с продуктами, – сказал он, – не учли погоду, трактористы выручают, и у них не густо. Там на форкопе трактора бочка солярки, надо заправить электростанцию, неизвестно, сколько ещё зимовать будем.
Я протянул пакет с конфетами:
– Вот, возьмите, к чаю.
Валерий Павлович недоверчиво взглянул на меня, сунул пакет в карман телогрейки, и вышел.
Я вскрыл ножом банку тушёнки. Сверху — чёрные шарики перца и половинка лаврового листа в замерзшем, восхитительно пахнущем, мясе.
Как описать вкус оленьей тушёнки? Прозрачные желейные прослойки, нежнейшие кусочки, которые не надо жевать, они сами тают во рту, застывший белый жир, который можно положить на хлеб и насладиться им отдельно, на десерт.
Заправка электростанции заняла много времени, мы передавали друг другу ведра, встав «цепочкой», мне посекло щёки ледяной крупой. Сидя на лежанке, я отогревался кипятком, когда тяжело заскрипела тяжелая дверь и, вместе с ветром, ввалился Терепашко.
Если б ему довелось работать клоуном, грим не потребовался бы, у Терепашки длинный нос, вздёрнутые брови и постоянная широкая улыбка на крупных, удивлённых губах.
– Иди в балок, – сказал он, – смена пришла.
– Мне и здесь хорошо.
– Не скучно?
– Нет.
Я выжидающе глядел на Терепашку, но он не уходил. Ему хотелось что-то сказать мне, он подбирал слова и не мог подобрать.
– Ты на нас не обижайся, – сказал он, – ты нормальный парень, мы тебя уважаем.
Надвинув капюшон на глаза, добавил:
– За конфеты спасибо.
Шел пятый день плена, пурга бесновалась по-прежнему. Валерий Павлович предложил пробиться к новой точке на двух тракторах, отцепив балки, но Шугаров отговорил: вешки замело, легко сбиться с дороги. Решили ждать.
Продукты кончились, желудок уже не бурлил и не ныл, как поначалу, организм понял бессмысленность требований пищи.
Я надеялся, что мы не успеем умереть от голода, не может пурга дуть так долго. Проснувшись утром, я распахну дверь контейнера, увижу солнце и ровный, искрящийся, белый снег до самого горизонта.
Топливо в двигателе электростанции подходило к концу, и в тракторах его осталось ровно столько, чтобы добраться до новой точки. Я спал и не спал, пребывал в липком забытье, иногда вздрагивая от неожиданных судорог в желудке. Открывал глаза, слушал стоны пурги, опять впадал в забытьё. В конце концов, перепутал сон с явью и перестал понимать, что грезится, а что происходит на самом деле.
Среди ночи возникла галлюцинация: Терепашко протягивает мне жареное мясо на куске проволоки, словно на шампуре. Наяву таких ароматных кусков быть не может. От запаха у меня закружилась голова. Боясь, что видение исчезнет, я впился в мясо зубами, с жадностью отрывая волокна. Я глотал их, почти не жуя. Продираясь сквозь пищевод, они падали в желудок, который принимался яростно их переваривать, казалось, он разорвётся от этих усилий. Терепашко глядел на меня с виноватой грустью, и я понял, что произошло что-то ужасное и непоправимое.
Утром я распахнул дверь контейнера, увидел солнце и ровный, искрящийся белый снег до самого горизонта. Мы вытащили трактор, прицепили к нему балок, и без особых приключений добрались до новой точки бурения. Повариха Анна Ивановна накормила нас наваристым борщом и котлетами с картофельным пюре.
Я подошёл к слесарке, выдернул проволоку из дужек и распахнул дверь. Ни Лаймы, ни собачат не было. Я не сомневался, что их нет, но всё же оглядел помещение, на что-то надеясь. Я увидел подтёки крови, клочки шерсти на железном полу. Запах жареного мяса ещё не успел выветриться.
Я защитил диссертацию «Естественная и антропогенная эволюция почвенного покрова Центральной России», меня приняли на работу в областной гидрометцентр. Север отошёл в область миражей.
Однажды позвонил Шугаров, рассказал, что трудится на прежнем месте, тяжело, но бросать не хочет, что Валерий Павлович женился на Анне Ива-
новне и теперь живёт в Твери, что Васечка, сын Ивана Макаровича, переболел острым плевритом, был безнадежен, но выжил, что у Терепашки случилась на буровой прободная язва желудка, его успели доставить вертолётом в Город, но время было упущено, и он умер.
Я спросил Шугарова, помнит ли он про собачат. Он не помнил.
ДЕНЬГИ ДЛЯ ПОЛНОГО СЧАСТЬЯ
Тараканы сновали среди хлебных крошек по расстеленной на столе газете звонко, как по жести. Я с трудом заставлял себя засыпать, боясь, что они примутся бегать по голове, по лицу, попытаются заползти в уши, щекоча длинными усами. Удивительно много развелось этих рыжих тварей, никакой яд им нипочем, только один выход: разом сжечь все эти старые, почерневшие балки, составленные вплотную друг к другу и накрытые общей, прогнувшейся под толщей снега, крышей.
А ещё – ночные голоса. Трудно в точности определить, откуда они брались в темноте, – из-под стола, из-под соседней кровати, из-за полу прикрытой двери встроенного шкафа. Тихий, шелестящий шёпот. Я пытался разобрать слова, и, кажется, различал некоторые, но никак не удавалось связать их, понять смысл фраз, и от этой неизвестности ещё сильнее брала жуть.
И ещё пурга. Такая тоска от её размеренного воя.
Жизнь меня не баловала, – отец давно умер, мать ничем помочь не могла, она от меня ждала помощи. Я отслужил в армии и, может быть оттого, что не искушён в любовных делах, быстро женился. С работой имелись проблемы. Работа, в общем-то, была. На заводе, штамповщиком. Только скучно это, неинтересно, и платили отвратительно мало. Мы с женой мечтали о собственной квартире или о небольшом домике с участком. И я подался на заработки на Крайний Север, в геологоразведочную экспедицию глубокого бурения.
Очень многое между нами осталось недоговорённым, непрочувствованным, слишком быстро всё произошло, – мелькнул человек перед глазами и исчез, оставив ощущение недоумения, словно внесли в комнату букет цветов и через короткое время вынесли.
Очнулся я в поселке за Полярным кругом, в тесной душной комнатке, где едва помещались две кровати и стол, а окно – сплошь в инее, отчего в комнате даже днём приходилось включать свет.
К одиночеству привыкать трудно, да можно ли к нему привыкнуть? Люди вокруг казались такими далёкими, будто и не было их совсем. Чтобы забыться и как-то отвлечься, я иногда напивался водки, а чаще спирта, потому что водку в поселок привозили перекупщики-спекулянты, редко и по случаю, и за неё надо было платить деньги, а технического спирта на складе стояло целых две бочки, и доставался он бесплатно.
Спирт выдавали на буровые для заливки в гидравлические индикаторы веса и в масляные баки пультов управления превентерами, чтобы все это хозяйство не замерзало зимой. Никто спирт туда не заливал, но почему-то и так ничего не мёрзло.
На буровой я работал две недели, следующие две недели – жил в Посёлке. Выходные изнуряли больше всего.
Вокруг посёлка до самого горизонта ровное белое пространство тундры. Небо зимой низкое, давящее, зима девять месяцев в году. Сам воздух напряжённый, тишина его заряжена электричеством. Ожидание – страшная мука.
Каждый по-своему боролся с тоской, многие охотились, стреляли зайцев, лисиц, ставили «чумики» на песцов. Мог бы и я этим заняться, но жалко зверей, особенно песцов, – симпатичных беленьких собачек.
Валялся в комнате на кровати, пытался читать какие-то книги, всё больше описания кровавых убийств. Книги были растрёпаны, зачитаны до черноты.
В основном спал. Снился город, в котором я вырос, друзья, жена, почему-то уже с ребёнком. Ребёнка держала на руках, завёрнутого в одеяло, всё время озабоченно заглядывала ему в лицо. Я терзался любопытством, – мальчик или девочка?
Не очень часто, но довольно регулярно, снились деньги, почему-то всегда золотые монеты, хотя я их никогда в руках не держал. Я пересыпал их из ладони в ладонь, чувствуя приятную тяжесть, разглядывал изображение неизвестного мне царя в короне, пытался разобрать надпись на непонятном языке. Монеты были блестящие и звонкие. Деньги для меня имели смысл не только как эквивалент, на который можно что-то приобрести, но являлись средством избавления от гнетущего северного рабства. Мне казалось, что я здесь навсегда, что бесконечно буду биться, словно муха между двумя стеклами, зарабатывая их, но они будут истаивать в тратах и просто незаметно исчезать, так, как умеют исчезать только деньги. Двери тюрьмы будут оставаться запертыми. Так до тех пор, пока меня, изношенного, ставшего бесполезным, не вышвырнут, прочь, — на свалку, в мусор.
Где выход? Нет выхода. Комната, словно каземат, в темноте кто-то бубнит и бубнит, тараканы по столу скачут, словно рысаки, и пурга воет, выворачивает душу.
Выходные заканчивались, я снова оказывался на буровой. Термос с чаем подмышку и вверх, на полати буровой вышки. Надо быстренько вира-майна сгонять, долото заменить. Минус тридцать с ветерком, даже под шерстяным намордником щеки дерёт, будто наждачной бумагой, задувает за пазуху, распахивает порывами телогрейку. А бурильщик Валера Мухин знай, элеватор вверх-вниз гоняет.
Элеватор на морозе замерзает и не хочет закрываться, бьёшь его ногой, дотягиваясь с трудом, – страховочный-то ремень не резиновый. Распахиваешь элеватор, опять хлопаешь изо всей силы, – никак не щёлкает дверца. Наконец, щёлкнула, закрылась. Пневмоключ внизу застрекотал, навернули свечу. Но вот, пожалуйста, элеватор опять тут. Так всю вахту. Бесконечно. Если бурение, то, конечно, легче, но всё равно холодно, брезентовая обшивка насосной и низа вышки, как решето, где тут согреешься? Ну, к радиатору дизеля спиной прижмешься, но ведь всю вахту так не простоишь. Щёки я несколько раз обмораживал так, что они покрывались коричневатой коркой, словно пригоревшие.
В моей комнате ночевал буровой мастер Петр Дюков, он прилетал с буровой за зарплатой рабочим. Дюков имел колоритную внешность, производил, как говорится, впечатление интеллигентного человека. Тут и очки в золочёной оправе, и политический зачес, открывающий высокий лоб, и гордая посадка головы.
Дюков – большой любитель женщин. В Посёлке у него водилось сразу несколько, однако подбирал он на удивление непривлекательных, я думаю, специально, чтобы не отказывали. Дюков останавливался у меня, поскольку в моей комнате всегда имелась свободная кровать. Кровать, сама по себе, ему не требовалась, всё равно ночевал у одной из подруг, но под кроватью оставался портфель с деньгами.
Он всегда приезжал с портфелем. Не с рюкзаком или какой-нибудь несерьёзной сумкой, именно с портфелем. Портфель убедительно дополнял очки и зачёс.
Мне не нравилось, что Дюков оставляет деньги в комнате, я много раз говорил ему об этом. Другие буровые мастера, получив деньги, оставляли их на ночь в бухгалтерии, или в сейфе у Натальи — секретаря начальника экспедиции Коновалова. Уходя, я запирал комнату на ключ, но ключ был и у Дюкова, а потому не было никакой гарантии, что он, зайдя по какой-нибудь надобности в комнату, не забудет запереть дверь.
В Поселке почти не воровали, разве что по мелочи, но мне всё равно было тревожно, – сумма, находившаяся в портфеле, была значительной, в пропаже её могли обвинить и меня. Даже своей толщиной, самодовольством, плетёной ручкой и блестящими пружинными защёлками замков, портфель вызывал тревогу. Он был слишком уверен в своей неприступности. Начитавшись растрепанных детективов, я, глядя на него, воображал, как может всё произойти.
Кто-то всё время следит из окна двухэтажки напротив или просто из-за угла. Кто-то дожидается, пока я пойду пить водку к геофизикам, на окраину Посёлка или ещё куда-то отлучусь. Ждёт, пока я протопаю в расстёгнутом полушубке, с болтающимся на шее длинным шарфом по узкой тропинке, разойтись на которой можно, лишь отступив в глубокий снег, или приобняв встречного за плечи. Тот человек отлично знает нас обоих, и Дюкова, и меня, — здесь все друг друга знают, — он уверен в том, что у него в запасе достаточно времени.
Открыть дверь любой квартиры в Поселке – не проблема. Двери разболтанны из-за летней усадки зданий, а также из-за частого вскрытия помещений по причине утери ключей. Подцепил отверткой язычок – и, пожалуйста, заходи. Он будет нетороплив и осмотрителен, – все читают детективы, там написано, что сначала надо надеть перчатки, только после этого можно выдвинуть из-под кровати портфель. У него будет заранее припасена «кукла». Он положит «куклу», – точно такие же пачки, только вместо денег бумага, – завернёт эти пачки в ту же самую газету. Это будет нужно для того, чтобы Дюков обнаружил подлог как можно позднее, лучше всего после прилёта на буровую.
Потом, когда подлог раскроется, придётся вновь заказывать вертолет, который может не прилететь в тот же день из-за погоды или по иным причинам. Время тому человеку будет нужно не для того, чтобы скрыться, — на такую глупость он не пойдет, скрыться – значит сразу же выдать себя, в тундре далеко не убежишь. Время будет нужно для того, чтобы оценить ситуацию. Вдруг он оставил следы? Самое разумное – затаиться, жить прежней жизнью, словно ничего и не случилось, постараться забыть о происшедшем.
Однажды вечером я не пошёл к геофизикам. Вытащил портфель из-под кровати, открыл его. В отделении, которое было со стороны, замков, лежала чёрная папка с документами, в следующем – сверток, перемотанный газетами. Я расшвырял газеты в две секунды и увидел пачки денег, обёрнутые крест-накрест бумажными лентами с банковским штампом и подписью кассира. Из-под лент выглядывал нахмуренный, лобастый профиль вождя. Я разложил пачки на столе и оглядел их, словно командир войско. В основном они аккуратны, приятной на ощупь, плотности, только две размахрённые, рыхлые, из старых, захватанных купюр. Но и на них приятно смотреть благодаря тем самым лентам крест-накрест, которые придавали и этим видавшим виды денежным знакам солидность и официоз.
На лентах – сумма, содержащаяся в пачке. Решительным движением я отделил несколько пачек и отодвинул их на край стола, сгребая заодно ладонью недоеденные тараканами хлебные крошки. Эти – на кооперативную квартиру. Две пачки с размахрёнными купюрами – на мебель. Ещё несколько пачек ушло на машину. Затем – на поездку летом в Крым. Так мечтали мы с женой отдохнуть в Крыму, в Феодосии. Оставалось ещё довольно много денег и я, затруднившись сразу найти им применение, решил, – в заначку.
Квартира будет двухкомнатной, с лоджией, второй этаж, на солнечной стороне, ванная и санузел раздельно. Мебель – югославская. В гостиной – стенка, мягкие кресла, диван. В комнате сына – стол, кресло-кровать, книжный шкаф. В кухне – гарнитур голубого цвета, стиральная машина, холодильник. «Жигуленок» – «пятёрка» или «шестёрка», новый. На нём – немедленно в Крым.
Распределив деньги, я на некоторое время замер в задумчивости, созерцая своё счастье, затем сложил деньги вместе, обернул их газетой и засунул назад в портфель. Портфель вернул на прежнее место, под кровать.
Так повторялось несколько раз, я не помню, сколько именно. Я не мог преодолеть в себе тягу к этой детской глупости, к этому бессмысленному занятию, но и покуситься на воровство не мог.
Дюков обычно объявлялся утром, но в тот вечер, видимо не сложилось у него с любовными делами. Он пришёл поздно вечером, пьяный и мрачный, не успев, к счастью, застать меня за очередным созерцанием содержимого его портфеля.
Завалился на кровать с намерением немедленно заснуть, но, взглянув на меня, решил повременить. Когда у человека плохое настроение, ему необходимо сказать ближнему гадость. Я оказался самым ближним.
Он снял очки и нервно бросил их на стол. Я ожидал увидеть обычные для близорукого человека, усталые от постоянного напряжения, как принято иногда говорить, беззащитные, глаза. Но глаза Дюкова без очков были насмешливы, и проницательны. Мне стало неуютно под его взглядом, как голому при ярком электрическом свете, – вот некрасивые, кривоватые, ноги, вот впалый, живот, вот покатые, дряблые плечи.
Дюков глядел так, словно в первый раз увидел меня. Я бы не удивился, если б он спросил, как меня зовут.
– Ты, вообще-то, зачем сюда попал?
– Куда?
– На Север?
– Деньги нужны.
– Для полного счастья?
– Нет, просто.
Дюков саркастически улыбнулся и я понял, что ничего ему не нужно больше уточнять, он всё про меня знает. Про двухкомнатную квартиру с лоджией на солнечной стороне, про югославскую мебель, про стиральную машину, про холодильник, а также про «Жигуленка» для поездки в Крым.
– А когда деньги кончатся, на Север вернешься?
Я пожал плечами, этот вопрос не приходил в голову. Так шахматист с первым юношеским разрядом не анализирует партию на большое количество ходов вперед.
– Тебе сколько лет?
– Двадцать четыре в этом году будет.
– Вот что я тебе скажу: лет до тридцати, максимум, ещё можно зарабатывать хлеб насущный руками, а после – только головой.
– Как это?
– Как сумеешь.
– А что для этого нужно?
– Справку, что ты не дурак. Шучу. Диплом какой-нибудь. Закончи вон хоть «Керосинку» в Москве.
– Это что за «Керосинка»?
– Институт нефти и газа. Есть такой на Ленинском проспекте.
Я заметил, что хмель одолевает Дюкова всё сильнее.
– Так я же не помню ничего после школы.
– Ничем не могу помочь. Дело помощи утопающим…Помнишь эту байку? Нет? Ты и этого не знаешь?
– Нет. А как там дальше?
– Разберёшься. Ты в армии отслужил? Иди на рабфак, есть там такие подготовительные курсы. Только имеет ли это всё смысл? Есть подозрение, что ты безнадёжен.
Он длинно и тягуче зевнул, повернулся на бок ко мне спиной, белая рубашка высоко задралась, обнажив широкую упитанную спину, имеющую в районе поясницы серьёзную претензию на отвисание. Эти характерные жировые наросты называют иногда «жопкиными ушами».
Он захрапел сразу же, захрапел так, что никакой надежды на сон мне уже не осталось. Это был трубный клич слона, призывающего слониху, рёв медведя, рвущегося на бой с соперником.
Впрочем, я всё равно бы не уснул.
Мы вновь увиделись лет через сто в Домодедово, в то время, когда этот скромный аэропорт уже превратился в караван-сарай чудовищных размеров. Припарковав машину на стоянке, я топал чуть ли не километр до зоны прилета, где должен был встретить гостя — директора фирмы-поставщика, прилетавшего в нашу нефтяную компанию с деловым визитом. С моей нынешней комплекцией это не так-то легко.
Самолет запаздывал, я поднялся на эскалаторе на второй этаж, в кафе, чтобы чего-нибудь пожевать, и вдруг увидел Дюкова.
Как выяснилось, он летел на новое место работы, главным инженером в Сургут. Дюков остался прежним, только поседел, но очки, политический зачес, – те же, что и раньше. Он не стал разыгрывать радость от встречи со мной, за это я ему благодарен, – не были мы большими друзьями, так что ж тут радоваться? Пожали друг другу руки, сели за столик, заказали кофе и бутерброды с красной рыбой. Цена раньше показалась бы нам запредельной, теперь мы даже не обратили на неё внимания.
Стали разговаривать. О чём могут говорить мужчины, когда обоим за пятьдесят? О работе, о детях и внуках, о политике, о том, кто из общих знакомых, где работает. Так, чтобы время скоротать. Был бы коньяк, быть может, разговор и оживился бы, но я за рулём, а в одиночку Дюков пить не захотел. Вскоре объявили, что самолет, которого я ожидаю, совершил посадку. Я заторопился, но Дюков удержал меня:
– Слушай, прошлые дела, но очень хочется спросить. Помнишь, я у тебя в комнате всё ночевал, когда за деньгами прилетал в посёлок? Скажи, зачем ты деньги из моего портфеля доставал? Пачки не в том порядке лежали, да и в газету я их заворачивал совсем не так. Нет, ничего не пропадало, — поторопился он добавить, – ни рубля, но зачем ты это делал?
Я всё помнил. Конечно, помнил. Но до сих пор не смог понять одного: зачем жизнь волшебным образом исполняет порой наши самые несбыточные желания? Ведь это не случайно. Чтобы мы убедились, что не о том следовало мечтать? И что поздно изменить что-то? Что не стоило ради таких целей расходовать жизнь?
Многое можно хотелось сказать Дюкову, но было очевидно, что мои размышления его не заинтересуют, не о том он спрашивал.
– Неужели не помнишь? – удивился Дюков.
– А ты помнишь, что говорил мне той ночью, когда пьяный пришел? Насчёт того, что мне надо институт закончить, зарабатывать деньги головой, и так далее?
Он не вспомнил. Мне и не хотелось, чтобы он вспомнил. Ещё раз, пожав ему руку, я заторопился в зону прилёта, сразу же забыв о тех давних тараканах, о Дюкове и о деньгах для полного счастья.
ОСКОЛКИ СЕВЕРНОГО БРАТСТВА
– Мне нужно в Архангельск, – сказала женщина, – не хватает денег на билет.
Шёл первый час ночи, я сидел в пустом буфете аэропорта, жевал сухую вареную говядину, запивал её чаем.
Женщине за сорок. Увядшая привлекательность. В одежде – неряшливость, свойственная людям с беспорядочным образом жизни. Не внушала эта женщина доверия.
– Вам действительно нужно в Архангельск?
– Да. Мать при смерти.
На щеках у женщины характерная для систематически пьющих людей сеточка склеротических капилляров.
– Давно на Севере?
– Двадцать три года. На Лае работала, на Кумже.
Если говорит правду, значит, застала последние отголоски Великого Северного Братства. Многие теперь не подозревают, что оно когда-то существовало. Сейчас на Севере культ денег. Их вырывают, выкапывают, выбуривают, выколачивают, как только возможно, бережно везут домой, и очень любят. Из-за этой нежной любви уходят, теряются, забываются изначальные человеческие качества: доверчивость, бескорыстие, товарищество, да, пожалуй, и совесть.
Я поздно попал на Север. Когда здесь стали запирать двери на замки, воровать друг у друга, из скупости пить в одиночку, годами помнить пустяковые долги. Когда о Великом Северном Братстве почти перестали вспоминать. На нынешнем Севере места ему нет.
– На буровых работали?
– Лаборанткой. В бригаде Коновалова. Слышал про такого?
– Фамилия известная. Он потом начальником экспедиции работал.
Мы вышли на крыльцо аэровокзала, закурили. Было морозно и безветренно. В такую погоду полосуют небо столбы Северного Сияния.
– Коновалов жениться на мне собирался. У меня ребёнок от него был. Не веришь? Не веришь. Откуда вы такие понаехали. Раньше здесь другие люди были.
Она отвернулась и, уже не глядя на меня, продолжила:
– Когда пятьдесят восьмую Овражную бурили, я на седьмом месяце была. Работала, куда деваться. Поскользнулась на мостках, упала, ударилась боком, едва поднялась. Вдруг чувствую: началось. Заорала так, что сама испугалась. Меня отнесли в балок. Ночь, пурга, погоды нет, вертолёту не пробиться. Коновалов в Посёлке с отчётом. Ему позвонили, а что толку? Роды принимала повариха, пожилая такая, Филипповна. Ребята горячую воду таскали. В пять утра родилась девочка, через два часа умерла.
Погоды ещё три дня не было. На четвёртый пурга улеглась, вертолёт прилетел. Я завернула дочку в пуховый платок, положила в сетку-авоську, полетела в Посёлок. Всё как во сне, ничего не соображала. Михаил встречал на вертолётной площадке. Я отдала ему сетку и ушла. Больше не виделись.
Женщина бросила сигарету, зашла в аэровокзал.
Транзитные пассажиры укладывались на ночлег. Высокий милиционер в белом дублёном полушубке ходил по рядам, проверял паспорта. Я молча сунул женщине в карман деньги, поднялся на второй этаж, выбрал свободный диван, кинул сумку под голову, прилёг.
Ко мне подошёл милиционер.
– Вы дали деньги этой женщине?
– Да.
– Зачем? Вас обманули.
– Это не имеет значения.